Понравилось

Гила Лоран

ר. Вторая речка

Поэт умирал. Большие, вздутые голодом кисти рук с белыми, бескровными пальцами и грязными, отросшими трубочкой ногтями лежали на груди, не прячась от холода. Раньше он совал их за пазуху, на голое тело, но теперь там было слишком мало тепла. Рукавицы давно украли; для краж нужна была только наглость — воровали среди бела дня.

Впрочем, украли-то далеко не одни рукавицы. Что уж теперь по рукавицам плакать. Лишив меня морей, разбега и разлета… М-да, губ шевелящихся отнять вы не могли. И что же он нашевелил этими губами под конец? — про рисовых невольников да про славное имя Джугашвили. Он вдруг вспомнил, как плохи были последние стихи Блока и как Блок этого, кажется, не понимал. Но тут не то, не то. Тут воистину неразрешенный стих, последний плевок в лицо рябому черту — за то и погибель заслужил. И пусть эта густопсовая сволочь потом, очнувшись, увидит тут покаяние да подхалимство и попрекнет его расчетом, не очень-то, правда, блестящим. Но не беда. Вернее, все равно, давно уже все равно.

Он вспомнил ту жуткую революционную зиму, как заходил на Выборгскую к Аннушке — никогда не называл ее так в лицо, только про себя. Они ехали на извозчике по невероятным ухабам, среди знаменитых костров, которые горели чуть ли не до мая, слушая неизвестно откуда несущуюся ружейную трескотню.

Потом, сползая во времени, стал припоминать разных своих подруг. Они угощали его, рисовали его, целовали его, восхищались ресницами в полщеки. Гуляли с ним по купеческой Москве. Он был двадцатилетний мальчик с ландышем в петлице. Он шутил, он сочинял истории, он запрокидывал голову, и правда все время запрокидывал голову, ибо был юн и горд, пел свои строфы, тогда совсем воздушные строфы, легкие, беспутные. Поедем в Царское Село! Свободны, ветрены и пьяны…
Потом украли Царское Село. Там нет больше улан — хотя, может, и раньше не было, сроду, говорят, не было — только гусары.

Украли и Коктебель, Максов Коктебель — по утрам нежно-солнечный, ночами — влажный, пахучий. Всеми ими любимый Коктебель. Подменили его красной Ялтой, где можно вести только суровую трудовую жизнь, бессмысленную жизнь.

А теперь вот украли его вчерашний хлеб, который он положил под голову. У кого-то еще были силы воровать. Только нет же, то был не хлеб, не хлеб…

Еще раньше он был — маленький еврейский мальчик с сердцем, полным русских пятистопных ямбов. Хотя нет, ошибка для позднейших биографов; был не таким уж маленьким, а ямбами вовсе не грезил. И может, никогда бы строфы не написал, кабы не одно обстоятельство, отцовский подарок… Грезил подвигами, баррикадами, кровью на снегу. Жаждал вести за собой людей. Рвался в Париж. Отец хоть и отпустил, но попрекал. Потомок раввинов, он сокрушался, что сам торгует кожей, а не учит Талмуд. Хотя по молодости и зачитывался Шиллером, а потом находил определенное удовлетворение в том, что сумел перевезти семью в столицу, но втайне сокрушался. И сына — в припадке национального раскаяния — попрекал, что субботу не блюдет и ест где попало. Но под конец не проклял, а благословил, и престранно благословил. Вызвал его как-то на исходе субботы к себе в кабинет. На столе у него лежал раскрытый молитвенник. Отпер нижний ящик и из-за стопки старых конторских тетрадей вытащил маленький сверток. Протянул сыну. Мне, сказал, конечно очень жаль, что ты не занялся тем, чего я для тебя желал. Зато, с грустной улыбкой, теперь хоть понятно, зачем реббе дал мне вот это. Камешек. Он сделает тебя великим. В своем роде, конечно. Ты беспутный, будешь бегать за бабами и всякие бредни лелеять у себя в голове. Но хотя бы не полезешь на баррикады за красной тряпицей, как гишпанский бык, и не опозоришь имя предков, как многие в нашем народе опозорят. По крайней мере, так говорит реббе. Еще он сказал, что я даже переживу тебя на год. Впрочем, это будет уже не твоя вина, ибо — умножатся бурные воды…

С отцовским подарком он никогда не расставался. Ездил с ним и в Париж и в Гейдельберг. Вскоре ему наскучил революционный пыл, он стал писать. Читал товарищам, читал барышням, потом в кружках. Ему уже бывало неуютно и даже страшно, если — во время чтений — не нащупывал его в кармане брюк или пиджака, накануне оставив по забывчивости в другом костюме. Думал о нем и о разных его собратьях, много думал, назвал даже так книжку. Он сумел сохранить его и в ссылке, и во время второго ареста. Прятал в обуви, закапывал в снег и в землю, клал под голову. А теперь вот — украли. Только — кому же нужен тут этот камешек? Кому он вообще может быть нужен? Значит, не украли, значит…

И поэт понял. Он широко раскрыл глаза и в последний раз оглядел ряды сплошных двухэтажных нар, еле различимых в свете тусклого электрического солнца, загаженного мухами и закованного круглой решеткой.

К вечеру его там уже не было.

СОБЕРЁМ ИНФОРМАЦИЮ О ЧИСЛЕ ЖЕРТВ КОММУНИЗМА



Пишет и фотографирует desolate_man: ~Фотографии, сделанные ровно 4 года назад во время поездки с Обществом изучения русской усадьбы (ОИРУ) по Пензенской области. По странному стечению обстоятельств, первые четыре фотографии сделаны непосредственно в день рождения Ленина. На заднем плане - полуразрушенная Покровская церковь (1905 г.) в деревне Усть-Каремша.

( +3 )

А это снято два дня спустя в одной из самых знаменитых и когда-то роскошных усадеб екатерининской эпохи - Надеждине, усадьбе Куракиных. Тот самый случай, когда визуальный образ красноречивее любых слов. Обе скульптуры чем-то напоминают картину Брейгеля "Слепые". Разрушены церкви и дома, вытоптаны и выжжены сады, уничтожены миллионы людей, а он продолжает кричать: "Вперёд, вперёд, плешивые стада!" But you ain't going nowhere...


5.

( +4 )

~ Конец цитаты. Фото великолепные не только найденным кадром. Это 100%-ный символ бытия России (как оно есть и как я его вижу). Ленин сгнил, развалился, порос быльём. Но ещё стоит. Стоит на фоне руины-России. России, разрушенной им. Ими: лениными-троцкими-сталиными-молотовыми.

И два разных образа разрушенной России: храм, церковь. И дворянская усадьба. То и другое каменное, поэтому руина есть. Третьего образа разрушенной России здесь нет: образа крестьянской России, также стёртой ими с лица земли.

...Голова отвалилась, валяется рядом. Указующая десница показывает на содеянное ею.  Слепые облупившиеся глаза истукана. Жухлая холодная земля и голые ветки. И слепые же глаза пустых выбитых давно окон мёртвого дома...

*

Друзья. В тексте упомянуты "миллионы уничтоженных людей". За эти слова любят зацепиться  отрицающие холокост масштаб большевитского террора. Они рассказывают нам сказки про "всего" один миллион расстрелянных Сталиным. Дело вот в чём: всю дорогу они заметали следы (боясь суда истории) и подделывали документы, приуменьшая цифры в 10 примерно раз. В частности, этим занимался идеологический серый кардинал при Брежневе Суслов. Следует восстановить подлинный масштаб большевитских преступлений.

Я поищу материал Г.С.Померанца, который вёл такие изыскания. Пишите здесь, в каментах, где собрана информация по количеству большевитских жертв, начиная с 1917 года. Составим сводный текст. Давайте посчитаем.

it

Главное Управление ЛАГерей СССР


( Read more... )

Премьер Фрадков призывает возродить комсомольские стройки. Об этом он заявил на заседании правительства, посвящённого развитию Дальнего Востока. Как считает премьер, для строительства нужно привлекать молодёжь.

florid_buljakov сообщает

"Я служил в городе Шевченко на Мангышлаке. Тогда этот "полуостров сокровищ" назывался великой комсомольской стройкой. "Комсомольцами" на этой стройке были - мы, стройбатовцы, и заключенные - лагерями был опутан весь полуостров! Быт наш, стройбатовцев, мало чем отличался от быта и жизни заключенных. Но это уже другой разговор"

Все БАМы - тоже самое. Труд рабов (гениальное изобретение товарища Сталина)

Не будем думать, что фрадковы и прочая гебня - наивные романтики песен с гитарой у костра и разной марксистской мутатени. Он прекрасно друг друга понимают, "прошлые" люди. Сов.вельможи говорят на своём языке. Они хотят возрождения того, о чём пишет Флорид: бесплатного рабского труда.

Уже сейчас, как говорят юристы,  оправдательные приговоры более редки, чем при Усатом. Так что поднимать экономику Эрефистана имеет шанс любой. На "комсомольских стройках"